«И‑Россия» и «К‑Россия» — понятия из концепции институционального экономиста Александра Аузана. «И» означает индивидуалистическую Россию, а «К» — коллективистскую Россию. Это два сосуществующих культурных и поведенческих ядра в российском обществе — они по‑разному смотрят на роль государства, обязательства, конкуренцию и сотрудничество.
Про культуру принятия технологий и отношения человека с нейросетями поговорили с доктором экономических наук, профессором, деканом экономического факультета МГУ Александром Александровичем Аузаном.
Вы говорите, что технологии — новый соперник человека. Они могут быть как соперниками, так и союзниками в какой-то степени. В чём человек пока точно обгоняет технологии и они в ближайшее время вряд ли смогут его догнать?
Вообще отношения технологий и человека, его культуры, довольно парадоксальны. Давайте оглянемся назад. Мы понимаем, что первая промышленная революция началась с паровой машины. Но вы знаете, когда была придумана паровая машина на самом деле? В античном мире.
В Сиракузах уже была не только паровая машина, Архимед поставил её на галеру — то есть был уже пароход, который Роберт Фултон 2000 лет спустя «придумал». Допустим, Сиракузы — маленький город. Но и в центре Александрии, полумиллионного города, стояла действующая модель парового двигателя, установленная Героном Александрийским. То есть 2000 лет назад люди уже знали эту технологию. Лев Математик в Византии в восьмом веке строил гидравлических роботов. Это не то, что идеи вертолётов у Леонардо Да Винчи. Это роботы, которые действительно ходили по саду. Раскрывались потолки дворца, сыпались цветы. То есть технологии были, а технологической революции не было. Почему? А культура не пускала технологию. Для того, чтобы технология выстрелила, нужно, чтобы культура согласилась с тем, что такая технология нужна.
Дело в следующем. В античном обществе свободному человеку трудиться не пристало. Он мог заниматься политикой, философией, войной. А вот с машиной возиться — извините, не его уровень. И рабу нельзя отдать, потому что у него явно стимулы не те. И пока культура не сменила систему запретов, 2000 лет на это фактически ушло, чтобы умные, образованные засучили рукава, измазали руки мазутом, залезли в эту самую машину и перевернули весь мир.
Я думаю, что примерно такие же вещи происходили во второй, третьей и теперь четвёртой промышленной революции. Куда человек и его культура пустили тот же искусственный интеллект — это пока сложный и спорный вопрос.
Я приведу пример. Лет 10 назад мы проводили исследования по регионам с коллегами из Института национальных проектов, с Российской венчурной компанией, экономическим факультетом МГУ про отношение к технологиям. Мы вообще страна технооптимистов, по двум причинам. Первая — в том, что старшее поколение пропитано почти религиозной верой в возможности технического прогресса. Фантастика говорила, что не классовой борьбой, не диктатурой пролетариата, а полётом научной мысли и технологиями мы решим проблемы человечества. А младшие поколения вместе со старшими понимают, что если институты не работают или работают плохо, то пусть работают технологии.
Но куда не пускали люди искусственный интеллект, пусть даже в его эмбриональной стадии на тот момент — так это в себя, в тело. Так было 10 лет назад. Сейчас, наверное, уже не так. При этом отторжение к идее, что человеку можно поставить чип, по-прежнему преобладает. Возможно, изменения начались с момента, когда люди стали колоть себе Оземпик для снижения веса. Фактически они стали вторгаться в тело, тело перестало быть священным в этом смысле.
Как ни странно, на этих фазах развития новых технологий первое слово принадлежит культуре. Вот либо не пускают совсем, либо сюда пускают, а туда — нет. И хотя сейчас очень расширен доступ к новым технологиям и ИИ, но вопрос, куда пускать, куда не пускать, всё ещё в процессе дрейфа. Культура ещё не вынесла решение о новых границах возможного влияния. А я действительно настаиваю на том, что технологии на ранних фазах часто несут, кроме положительных эффектов, сильное отрицательное влияние. Потому что мы ещё не умеем их регулировать институтами, потому что старые институты про это ничего не знают, не понимают. И сейчас мы находимся в фазе резкого нарастания новых негативных эффектов. Я бы сказал, что вижу две экзистенциальные опасности.
Первое — это то, что показали три исследования 2025-2026 годов, когда китайская, британская и американская группы исследователей дали один и тот же результат: только люди с сильными когнитивными способностями от общения с ИИ не глупеют. Все остальные делают это стремительно. Таким образом, основная масса людей при нынешнем устройстве и общении деградирует.
И PISA показала, что школьники уже два года в развитии потеряли. То есть сегодняшние 15-летние — это как 13-летние прежние по уровню развития.
А вторая социальная угроза — это, на мой взгляд, потеря идентичности. Когда с ИИ становится так удобно, что человек перестаёт принимать решения и попадает в ситуацию, которую я бы описал известной фразой Николая Фоменко — «мы, русские, не едим лягушек, мы на них женимся».
Поэтому проблемы две: сохраним ли мозги и сохраним ли свободу воли. Вот где-то здесь надо выставлять новые границы. Видимо, сначала культурные, потом институциональные. Мы ещё культурный предел не нащупали, а при этом нужно параллельно находить новый институт. Может быть, как это было в «древнем» интернете, протоколами.
И здесь, если сослаться на концепт «эффекта колеи», который вы так подробно описываете в вашей книге «Культурные коды экономики», мы не можем построить новые институты без культуры, но и изменить культуру мы не в силах, потому что институты препятствуют нам. Получается, здесь мы тоже можем столкнуться с эффектом колеи, если хотим двигать общество в будущее, где позволяем искусственному интеллекту сосуществовать с нами. И как здесь быть?
Эффект колеи возникает не от того, что культура и институты взаимосвязаны, он возникает из-за ошибки первоначального институционального выбора. За это исследование Дуглас Норт получил Нобелевскую премию в 1993 году. Мы находим неправильные институциональные решения, привыкаем к ним, создаём связанные с этим инструменты, обычаи и прочее. Когда понимаем, что надо бы поменять, выясняется, что дешевле оставить так, чем «похоронить» неудачный институт. То есть эффект колеи возникает в результате ошибки. Какова вероятность просчёта в этом процессе? Довольно высокая. Ошибки — это хорошо, если вы работаете над ошибками. И неизбежные ошибки в институциональном строительстве на этом этапе, скорее всего, надо просто готовиться исправлять. Потому что опасны не ошибки, а национальная игра хождения по граблям, когда мы повторяем одни и те же промахи. Ошибки надо разнообразить. Допустил оплошность — проработал, и её уже не повторяешь, делаешь новый шаг. Он тоже может быть ошибочным. Может быть. Но к истине, к открытию, к инновации вообще-то и ведёт лестница ошибок.
Поэтому могут ли быть просчёты в создании новых институтов? Конечно, они будут. Важно только их очень быстро выявлять, преодолевать, чтобы делать новые ошибки. Потому что как только вы это пропустили, проспали, у вас начинает возникать закрепление неверных институциональных решений культурой в ценностях и поведенческих установках. И вот тогда вы уже будете выкорчёвывать это десятилетиями.
Это с точки зрения институтов. А если говорить про то, как культура будет адаптироваться к новым технологиям — как нам лучше маневрировать?
Я фактически начал об этом говорить, потому что культура по существу решает вопрос, как далеко могут пойти технологии. Что можно, а что нельзя. Культура — она же про это, про запреты. Но запреты можно иногда обойти. Обращу ваше внимание на то, что поиск идёт в условиях культурного разнообразия.
Я даже не буду про мир говорить. Давайте про Россию. Мы 10 лет тому назад обнаружили, что Россия принадлежит к редкому набору стран с двумя культурными ядрами. Здесь есть И-Россия (индивидуалистическая), это мегаполисы, Урал, Сибирь, Дальний Восток, и есть К-Россия (коллективистская), это все остальные регионы. У них будут разные представления по одним и тем же экзистенциальным вызовам. По первому, по поводу оглупления, и по второму — потере идентичности. Потому что даже вопрос о том, кто должен заниматься этими проблемами, у наших разных культурных кодов по-разному решается. Коллективистские нации это решают либо через государство, либо через религию. Но мы не настолько традиционная нация, чтобы у нас религиозные решения оказались основными. Я думаю, что К-Россия будет адресоваться к государству, а И-Россия будет искать другие решения. Во-первых, признавать разнообразие: ты этого хочешь, так получи и выгоды, и минусы от этого свершения. У тебя проблемы? Давай я сначала свои решу, а потом тебе помогу.
Поэтому даже по вопросу угрозы утраты идентичности — смотрите, какое положение: мы действительно согласны, что использование ИИ-помощников ведёт к новой ситуации на потребительском рынке. Я могу сказать, что и сейчас она уже потрясает — такого потребительского удобства в мире никогда прежде не было. И это только начало! ИИ уводит трансакционные издержки практически в ноль. Издержек поиска — нет, рациональность полная. Оппортунистическое поведение? Нет. Это твой помощник, это не внешний агент на тебя работает. Это для тебя, тобой сформированный, с твоими данными, и чем больше ты из себя в него перелил, тем больше и точнее он угадывает твои желания, которые ты даже ещё не сформулировал.
Поэтому разные культуры будут давать разные решения. Например, понятно, что для И-России скорее позиция будет такая: да не стану я замыкаться на одну нейросетку, буду работать с двумя-тремя. И ещё посмотрю, что будет дешевле. Потому что есть разница — полностью полагаться на ИИ-агентов или общаться с ними как с приятелями. Лучше с приятелями. Они обо мне знают достаточно, чтобы помогать, но недостаточно, чтобы шантажировать. Причём я не могу сказать, какое решение мне ближе, что правильно, а что — нет. Это просто разные пути, которые ведут куда-то. И в зависимости от этих культурных решений институты будут выстраиваться по-разному.
В другом варианте вы будете считать, что вашим страховщиком является государство. Оно в случае чего позаботится о мозгах ваших и ваших детей, о сохранении семьи и так далее, потому что такой тесный симбиоз несёт большие риски. Но государство здесь не исчезает, оно поможет, если что. И тут тоже интересный вопрос, что будет с институтом доверия…
А как доверие влияет через происходящие процессы на качество жизни человека?
Ну, это я могу сказать довольно определённо. Если вы про вид доверия, то ситуацию, когда оно строится на принципе «свои против чужих», в науке называют бондинговым доверием или доверием своим. Оно работает хорошо, когда всё остальное — законы, рынки, информационные системы — работает плохо. Потому что как вы будете в этих условиях искать врача для кого-то из своей семьи, кто заболел? Через знакомых. Вы не на рынок будете выходить, вы будете искать, спрашивать у знакомых, есть ли хороший невролог, был ли опыт лечения у него. Поэтому это хорошо, это даёт выход в ситуации, которую не решают общественные институты. Или решают, но плохо, а через знакомых решается хорошо.
И наоборот, если качественно продуманы все эти рынки, программы и прочее, то бондинговое доверие начинает работать в минус. Потому что вы находите оптимальные решения не через знакомых, их предлагает система. Поэтому в целом для развития более эффективно бриджинговое доверие. То есть обобщённое доверие незнакомым людям, доверие большинству. Страны, где значительная часть людей доверяет большинству, развиваются экономически гораздо быстрее, и причины можно понять.
Вы строите бизнес. Если вы делаете это только со знакомыми — а есть такие регионы у нас, где люди склонны делать бизнес со знакомыми — у вас заведомо ограничены рынки, технологические решения и так далее. Вы компанию-«единорог» не построите. Вам придётся взаимодействовать с массой незнакомых людей, чтобы создать действительно успешные быстрые бизнесы.
В России довольно долго держался уровень обобщённого доверия 25%. Это немало. Но это примерно в 2,5 раза ниже, чем у лидеров по доверию. Это прежде всего Скандинавия. С другой стороны, это в полтора раза больше, чем в Турции, и в десять раз больше, чем в Латинской Америке. То, что у нас в стране много мегаполисов, играет важную роль. Ведь, как правило, где обобщённое доверие формируется? Там, где много пришедших людей. Например, Сибирь, Дальний Восток. Чем дальше человек уходил от своих исторических корней, тем в большей степени он был готов действовать на свой страх и риск.
Поэтому самый отвязанный индивидуалист — у нас на Дальнем Востоке. То же самое, если человек ушёл в большой город. Он ушёл из привычного сообщества, среднего, малого города, деревни, посёлка городского типа. Он ушёл в большой мир, в круг незнакомых людей. Он не выживает там, если сам ни с кем не общается. Он, естественно, начинает вырабатывать бриджинговое доверие. Но хочу сказать, что в последние годы, по нашим косвенным замерам, у нас в стране снижается обобщённое доверие.
У нас уровень обобщённого доверия 25%, а в Швеции, например, 63%. Кажется, нам есть куда расти — а как?
Извините, на самом деле нам и не нужно 63%. Дело в том, что исследования помогли определить оптимальный уровень обобщённого доверия, и он составляет 48-52%. Я расскажу, почему. За пределами этого диапазона доверие растёт, но экономического эффекта уже больше нет. Эта планка, до которой хочется дотянуться, уже не так далеко от нас — не в три раза, и не в 10 раз.
Первый раз вопрос, возможно ли вообще вырастить доверие, мне задала Валентина Ивановна Матвиенко на семинаре в Совете Федерации. Я сказал, что был такой канцлер ФРГ, Людвиг Эрхарт. Когда он пришёл к власти, у немцев был рекордно низкий уровень обобщённого доверия. Если не изменяет память, 89% немцев говорили, что нельзя доверять малознакомым людям. Ну это после нацизма, разгрома, оккупации до 1949 года. А в 1956-м уже 60% немцев говорили, что большинству доверять можно. Кардинальное изменение! И после этого началось немецкое экономическое чудо.
Похожее произошло у японцев, там не было таких точных замеров, но замечательный американский экономист и автор теории коллективных действий Мансур Олсон как раз показывал, как это похоже сработало в Японии. Сначала скачок доверия, потом экономическое чудо. То есть кроме эконометрики Яна Алгана и Пьера Каю, которые показывают, что такой рост обобщённого доверия даёт высокий валовый продукт на душу населения, мы имеем ещё и доказательства исторической динамики: подъём доверия — это первый симптом экономического чуда.
Доверию можно выучиться, или это что-то очень личное и незыблемое?
Насколько генетически обусловлено доверие? Есть исследования МГУ, которые показали, в какой степени наши способности генетически обусловлены. Я был поражён одной цифрой, что интеллект на 80% генетически обусловлен. А доверие — от 5% до 20% всего. То есть в основном оно не обусловлено генетически, в основном это приобретаемое свойство, и оно волатильное, гораздо более гибкое.
А как тогда стимулировать его развитие на уровне конкретного человека?
Мы в 2023 году с Московской школой управления Сколково, Институтом национальных проектов, Экономическим факультетом МГУ, сообществом Noodome и Союзом Первых, сделали исследование доверия в российском бизнесе.
Поразительный результат — обобщённое доверие у бизнеса почти в два раза выше, чем в среднем у российского гражданина. До шведского уровня не дотягивает, но в общем я бы сказал, половину пути проходит. Казалось бы, откуда? Я вам скажу, откуда, поскольку уже второй раз эту цифру вижу, ещё в начале нулевых было исследование, которое показало то же самое. Вроде бы неромантичный человек — бизнесмен. Ответ на этот вопрос дал российский предприниматель 90-х годов. Он сказал: «Ничто так не укрепляет веру в человека, как стопроцентная предоплата». За этим стоит драматическая история российского бизнеса. Начиналось не с предоплаты, а с того, что семьи в залоге сидели. Да, вначале были заложники, потом были материальные залоги. Потом 100% предоплата, 70%, 50%. Какой ответ? Недоверие надо институционализировать. Я тебе не верю. Гарантии давай. После того, как повторяющиеся взаимодействия показывают, что обещание исполняется, уровень недоверия снижается. На чём стоит обобщённое доверие? Оно стоит на работающих институтах и работающих правилах.
Что такое доверие? Это субъективная мера вероятности того, что контрагент исполнит обязательства. Если институты работают, не исполнил — догнали, вернули, оштрафовали, заставили исполнить. Бизнес сам себе выставил цели и добрался до очень приличных результатов.
А если говорить просто о людях, которые не могут непосредственно влиять на институты или бизнес?
Я бы сказал, что по тем или иным причинам падает обобщённое доверие в стране, и это точно плохо для будущего. Это не предвещает экономическое чудо. Можно ли этому противодействовать? Можно. Мы понимаем, как работает механика институтов культуры, сочетание интересов крупных стейкхолдеров с экстерналиями, выгодами от экстерналий, плюс к этим условиям нужно ещё добавить время. Оно потребуется для выращивания доверия. Я бы сказал ещё, что кроме выстраивания системы гарантии отношений надо сдвигать мозги и понимать, что мы живём не до 1 января следующего года, а желательно, значительно дольше — нужно заглядывать в будущее.
Если задаться вопросом, почему люди сами не стремятся к доверительным отношениям, то мы придём к социальной аксиоме нулевой суммы. То есть если ты выиграл — я, видимо, проиграл. Если где-то прибыло, значит, где-то убыло. Потому что мы делим один пирог на всех. Откуда эта аксиома нулевой суммы? 99% исторического времени для человечества это было правильно, пока не появился экономический рост. А последние 300 лет — неправильно. Но это слишком короткий промежуток, чтобы массовое сознание поменялось. И как только мы переносим это сознание от сегодняшнего пирога к тому, что может быть завтра и послезавтра, выясняется, что возможно вин-вин решение, что могут быть такие варианты доверия и кооперации, которые увеличивают размер пирога. Повторю, на это нужно время.
Как бы вы в ретроперспективе назвали и описали экономические и культурологические процессы, которые происходят у нас сейчас? Как бы описали через 50 или 100 лет текущее время?
Я могу сказать, что процесс, который сейчас происходит — во-первых, это попытка перейти от рентоориентированной экономики к инвестиционной. Но это, я бы сказал, продолжение тех задач и мечтаний, которые существуют последние 30 лет, потому что им 20 лет, и мы думаем, что пора будет переходить к инвестиционной экономике, но пока остаётся рентоориентированная.
Ну а во-вторых, мы находимся уже, видимо, во второй фазе четвёртой промышленной революции, цифровой. Первую фазу, платформенную, мы прошли очень хорошо, просто даже на редкость хорошо, и это видно по позиционированию России. Потому что, обратите внимание, мы находимся в ещё более крупном историческом сдвиге. Если принимать идею таких исторических ритмов, которые сто лет назад замечательный русский философ Николай Бердяев сформулировал, то мы выходим из нового времени в такую историческую эпоху, которая по своим признакам уже не похожа на новое время. Здесь не экономическое количество, а качество будет появляться. Будет преобладать не денежная мотивация, или мотивация денежной культуры, как писал Веблен, а статусная. Институты, возможно, снова будут и иерархические, и корпоративные, хотя они будут совершенно не похожи в остальных отношениях.
Первое предложение мы можем проверить хоть через год, а второе — через 10, 50 или 100 лет.
Спасибо большое за беседу, Александр Александрович. Ставим встречу в календари через год!

